Реставрация памятника со стороны выглядит как ремонт: леса, штукатурка, краска. На деле это ближе к работе следователя и историка одновременно. Прежде чем притронуться к зданию, реставратор месяцами читает его — по швам кладки, слоям краски, архивным чертежам и лабораторным пробам. О том, как устроена эта профессия изнутри, мы поговорили с архитектором компании «Интеграл» Аминой Шпрайдун, которая работает исключительно с объектами культурного наследия — в том числе над реставрацией Ростовского государственного цирка

С выезда на объект — и это, пожалуй, одна из самых вдохновляющих частей. Проект ещё новый, всё незнакомо, и ты просто ходишь и изучаешь здание. Заходишь в полуразрушенные, закрытые прежде помещения, смотришь, где отвалилась штукатурка, где кирпич не состыковывается, — и начинаешь разгадывать загадки. Потому что реставрация начинается не с ремонта, а с расследования.

Историю самого здания. Памятник за свою жизнь мог перестраиваться множество раз, и каждый период по-своему ценен. Даже если в XVII веке сделали одно, а в XIX при ремонте это переделали — переделка XIX века тоже исторически важна, и мы её сохраняем. Наша задача не вернуть здание к какой-то одной «правильной» дате, а сберечь всю его биографию.

А читать эту биографию приходится буквально по стенам. Идёшь по зданию и видишь, как под штукатуркой проступает шов; по очертанию понимаешь, что перед тобой заложенный дверной проём, что когда-то здесь был проход, а потом его заложили. И вот ты начинаешь копаться в архивах, искать фотографии и чертежи, чтобы понять, что здесь происходило.

Здесь есть важный профессиональный термин — «изменение замысла в процессе строительства». Особенно раньше это случалось часто: спроектировали одно, а построили совсем другое. Поэтому ориентироваться только на чертёж нельзя. Ориентироваться нужно на то, что есть в реальности, а из чертежей пытаться понять ход мысли автора — что он задумывал, каким видел здание.

Именно. В зданиях живут люди, и они постоянно переделывают всё под себя — особенно если говорить о частных усадьбах, где жили состоятельные семьи. И далеко не всякое архитектурное решение продиктовано красотой. Часто это чистая бытовая логика: проём заложили наполовину просто потому, что дверь была определённого размера и её нужно было куда-то вписать. Не творческий замысел, а удобство.

И это отдельное удовольствие — предполагать, как размышляли люди, которые здесь жили. Почему они сделали именно так, было ли им так удобнее, могли ли они вообще так поступить. Потому что порой встречаешь вещи, нелогичные с точки зрения архитектуры своего времени: тогда так не делали, а здесь почему-то сделано. И начинаешь думать — может, это сделали позже, а может, это вообще поздний новодел.

Очень помогают лабораторные исследования. Берутся пробы: раствор, на котором лежит кирпич, сам кирпич, его размер — и всё это датируется определённым периодом. Казалось бы, вот и ответ.

Но есть коварная вещь — вторичный кирпич. Представьте: кирпич произвели в XVIII веке, а в XIX разобрали какой-нибудь старый флигель и из этого же кирпича сложили новую постройку рядом. И вот перед вами стена из материала XVIII века, а построена она на сто лет позже. Это нужно уметь распознать: кирпич XVIII века вовсе не означает, что и здание того же времени. Поэтому анализ — это подсказка, а не окончательный приговор.

Потому что в реставрации решает точность. Лазерное сканирование, конечно, существует и применяется, но огромная часть обмеров по-прежнему делается руками. Все элементы — особенно декоративные: лепнина, декор, двери, окна, деревянные детали — мы часто обмеряем вручную и снимаем шаблоны в натуральную величину. Важно зафиксировать всё миллиметр в миллиметр, ровно так, как оно есть на самом деле.

То, что у нас не существует прямых стен. В отличие от обычной архитектуры, у нас нет ничего прямого — по умолчанию нет даже вертикали. Здание за долгие годы осело, его повело по рельефу, углы неровные. Возьмите карниз — он идёт не строго горизонтально, а словно падает вместе с рельефом местности.

Из-за этого стандартные программы для 3D-моделирования нам почти не подходят: там стена — это готовый элемент с ровной, заданной толщиной. А в реальности все стены, особенно в старых зданиях, кривые и неровные. Поэтому мы чертим не «стенами» и «дверями», а линиями. Всё состоит из линий, и всё вычерчивается в 2D — как раньше на бумаге, только в компьютере. Это сложность, но в ней же и весь интерес: ты прорисовываешь не абстрактную вертикаль, а конкретную стену со всеми её особенностями.

Сначала мы делаем обмерный чертёж — фиксируем всё как есть. Ничего не задумываем и не меняем, просто указываем, где что утрачено, где обвалилось, где закрашено. Это документ состояния. И только потом из него рождается проект, в котором мы стараемся максимально сохранить существующее, ничего не фальсифицировать и не переделывать сверх необходимого.

Отдельная часть работы — то, что называется «приспособлением к современному использованию». Это элементы, без которых зданием невозможно комфортно пользоваться сегодня. Простой пример — дверь. Если мы не знаем, какой она была исторически, но понимаем, что здесь она нужна, мы ставим современную, подчёркнуто нейтральную дверь. Она честно выполняет свою функцию и ясно даёт понять: её поставили не потому, что она такой была, — просто здесь нужна дверь. Мы не имеем права запутывать зрителя.

Безусловно. Одна из важнейших вещей в нашей профессии — не создавать фальсификацию. Если мы делаем новодел, то только ради более полной и цельной картины памятника. Но зритель обязательно должен понимать, где подлинный элемент, а где воссозданный. Вот это — настоящее, а это мы выполнили таким же, чтобы дополнить общую картину, но оно не подлинное.

Есть и обратное правило: если мы не знаем, какой именно была утраченная деталь, мы её попросту не делаем. А если воссоздаём — то обязаны, во-первых, сделать её идеально точной, а во-вторых, отличимой. Обманывать того, кто смотрит на памятник, недопустимо.

Чтобы вообще понять, как здание устроено внутри, нам приходится делать зондажи и шурфы — вскрывать слои, ведь начинку стен и перекрытий сразу не увидишь. Но раскрыть здание целиком невозможно, поэтому место раскрытия выбирается логикой: там, где по чертежам мог быть проём, где шов выдаёт заложенную дверь. Иногда вскрываешь — и там пусто. А иногда попадаешь ровно туда, где столетие назад кто-то заложил проход.

Тонкостей здесь бесконечно много, о них можно говорить часами. Есть механическая часть — черчение, бесконечная работа с документацией, согласования. Но самое интересное — это, конечно, работа с самим памятником. Разгадывать его, докапываться до правды, возвращать зданию подлинное лицо. Ради этого всё и делается.